hahi (hahi) wrote,
hahi
hahi

Categories:

Сезонное, ностальгически-краеведческое

... но через много лет, и через ещё больше километров это чувство, пузырьками шампанского покалывающее в носу, наполняющее всё тело волшебной лёгкостью, а голову - удивительной неспособностью сосредоточиться ни на чём, кроме этого необычного палево-жемчужного неба за окном, это странное, уникальное, праздничное чувство притупляется, и только отчаянно не желающий идти спать ребёнок, приводящий убийственный аргумент - «так ведь ещё совсем светло на улице» - напоминает, что где-то далеко, в самом прекрасном городе на Земле - БЕЛЫЕ НОЧИ.

Белые ночи были для нас много большим, нежели просто географическое явление. Это был символ. Символ сопричастности к великому городу, который покрывался выморочным полночным светом, как картина старого мастера - лаком, пряча под ним свои раны, шрамы и морщины; символ свободы и независимости - от строгих родителей, от сессии, от правил уличного движения, от повседневной суеты; символ молодости, надежд, ожиданий.
Какую из них хочется сейчас вспомнить более других?
Ту, когда наша подруга, слишком рано ушедшая в тот мир, где одна сплошная ночь - хочется верить, что для неё она, по крайней мере, белая - внезапно устроила нам экскурсию по парадным Питера, показывая несломленные, проступающие сквозь грязную штукатурку и многолетнюю вонь остатки лепнины и росписи столичных особняков, чудом уцелевшие там и тут резные рамы и литые решётки - и это тоже было символом города, не сдавшегося не только лютому врагу, но и своему же «великому хаму»?
Или ту, когда другая подруга - уже не наша, а только моя :) - спускалась ко мне с третьего этажа по водосточной трубе, поскольку родители не отпускали её перед важным экзаменом; и мы всю ночь бродили по Городу, делясь им друг с другом, и удивляясь тому, каким он может быть разным для разных людей, но всё равно удивительно прекрасным?
А может быть, ту, когда небезызвестный в театрально-богемных кругах Петербурга и Тель-Авива Лёшка Макрецкий прямо у Медного Коня расчехлил свою двенадцатиструнную, а мы с alex_shin только успевали прятать по карманам кидаемую в чехол мелочь; а потом рокеры-мотоциклисты привезли нам бутылку водки, купленную на заработанные Лёшкой деньги (времена были уже горбачёвские, и таксисты побаивались держать бутылки в машинах), и мы неторопливо пили её из горлышка в сквере у Университета, дожидаясь сведения мостов?
Или всё же ту, когда я шёл по Дворцовому мосту в обнимку с хорошим другом (tabras , передай-ка ему привет!), в нас побулькивал неплохой коньяк, нам было ужасно весело, но до полной истерики нас довёл подошедший мент, злобно зашипевший: «А ну перестаньте обниматься - вон иностранные туристы смотрят» (интересно, не было ли это первым в истории города на Неве парадом гордости?)
А может ту, которая была одной из последних для меня - или просто последней? - летом 90-го года, когда на Петропавловке к нам прикопался какой-то плюгавый мент, хамло и жлоб, и мой русский друг, очень до этого расстроенный моим намечающимся отъездом, отчаянно вопил: «Правильно ты уезжаешь, правильно; надо от этого уезжать»?
Какую выбрать - не знаю. Так же, как не могу выбрать то, что было самым завораживающим в городе в эти ночные часы.
Новая Голландия, бурым фантомом поднимающая из серых вод канала свои стены и колонны, нереальная и придуманная даже на фоне всего этого нереального и придуманного города?
Или всё же сфинксы, кусочек вечности, с презрительной усмешкой на губах чуть косящиеся на копошащихся вокруг них двуногих, и видящие раскосыми своими глазами и то, что было, и то, что будет?
А может, сводящийся Кировский мост - который, если стоять на Марсовом поле, казался при этом не наклоняющим к воде своё единственное крыло, а плавно и бесшумно уходящим вниз, на дно Невы, медленно открывая нам вид на Петроградскую?
А ещё я очень любил идти пешком к себе на Охту - либо по набережной Робеспьера, мимо Смольного, через стальной динозавров скелет Охтинского моста, либо по другой стороне, мимо подслеповатых глазниц Крестов и турбинного причала ЛМЗ; это было то время, когда гуляки уже расходились, а транспорт ещё не открывал новый день, и весь город принадлежал только мне, и делить его надо было разве что с булочными машинами, торопливо развозившими свой товар, и можно было кричать что-то глупое и петь песни, имея в слушателях только Неву.
... а такое чувство тяги к полёту и счастью я с тех пор испытывал только в одной точке планеты, на израильском шоссе номер 1, когда автомобиль, сердито бормоча что-то на третьей передаче, вскарабкивался на самый верх кастельского подъёма, и облегчённо позвякивая, начинал катиться вниз, и передо мной открывалась бело-золотистая панорама Иерусалима, окружённого холмами, поросшими ароматными средиземноморскими соснами, и хотя трудно представить себе два более непохожих города, чем Ленинград и Иерусалим - зыбкое марево воздуха, раскалённого знойным ближневосточным солнцем, всё же чем-то удивительно напоминало повисшую над Питером обманчивую белоночную дымку.
Canada, говорите? Eh?
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 59 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →